Край, богатейший природой и человеческой добротой

От редакции

С каждым годом всё меньше остаётся тех, кто помнит, как трудились ишимбайцы в годы Великой Отечественной войны. Именно поэтому уникальную ценность имеют воспоминания людей, живших в то время в нашем городе.
Одним из таких очевидцев была Регина Мироновна Азеран – ребёнок блокадного Ленинграда, которая вместе с родителями в четырёхлетнем возрасте переехала в Ишимбай и прожила здесь два года. Сегодня Регина Мироновна живёт и работает в Санкт-Петербурге, она входит в Союз журналистов и Союз театральных деятелей России. Азеран – журналист, учредитель и главный редактор газеты для педагогов, детей и родителей «Большая переменка», лауреат нескольких общественных премий, известная личность в городе на Неве.
В этом году Регина Азеран написала свои воспоминания, которые наглядно показывают жизнь и быт людей, отдававших все силы в тылу ради общей Победы над гитлеровцами. С разрешения автора газета «Восход» публикует это живое свидетельство трудового подвига наших сограждан.

ЭВАКУАЦИЯ ПОСЛЕ БЛОКАДЫ

«В дни празднования 80-летия Победы сотрудники историко-краеведческого музея города Ишимбая Республики Башкортостан прислали мне письмо с просьбой рассказать о том, что я помню об эвакуации в Башкирию.

Получив это письмо, я, пережившая ребёнком ленинградскую блокаду, была сначала несколько удивлена. Мой отец получил командировочное назначение возглавить нефтеперегонную эстакаду в Ишимбае уже после снятия блокады 27 января 1944 года. Правда, я выяснила, что и затем люди уезжали из Ленинграда – те, кто лишился в городе крова или был очень болен из-за ранения или перенесённого голода. Видимо, это тоже была своего рода эвакуация. И нас в каких-то документах приписали к эвакуированным. Нас – это командированного отца, маму и меня. Мама и особенно я были в довольно ослабленном состоянии.
Ишимбай, в котором нам довелось прожить с 1944 по 46-й год, располагался тогда на берегах реки Белой. Сам город находился на одном берегу, а промышленный район (точнее «нефтекачка», как её называли), где работал мой отец, – на другом берегу.

Известно, что даже в годы блокады Кировский завод, «Адмиралтейские верфи», предприятие «Арсенал», Обуховский завод снабжали фронт оружием, танками, различными деталями. И всем им требовалась нефть. Для этого отца и командировали в Ишимбай.

ЖИЗНЬ В ИРЕКЕ
На «нефтекачку» отец в первые месяцы нашей жизни в Башкирии привозил меня подкормить. С едой тогда у нас было ох как трудно! Я не помню ни одного магазина в Ишимбае. Местные жители питались в основном тем, что выращивали на огородах. А у нас из провизии имелся лишь скудный папин паёк. Зато на работе ему разрешали спросить для ребёнка супчику или картошечки. Ах, какая там была картошечка, никогда её не забуду! Когда отец меня брал с собой, я только о ней и мечтала.

На грузовике мы подъезжали к многочисленным громадным вышкам, стоявшим на голых выжженных полях. Чёрная-пречёрная земля, а травы не видно. Это очень удивляло – в полукилометре от вышек среди ярко-зелёных полей, огородов и пастбищ располагались деревни Юрматы и Ирек.

Именно в Иреке жили мы в семье тёти Даши Хлыстовой. Снимали ли родители этот дом, или нас поселило руководство «нефтекачки», я не знаю. В единственной громадной комнате были стол, кровати и большая печь, на которой спали трое младших детей тёти Даши. Двое старших ребят и она сама поселились в чулане, уступив нам свои кровати. Муж хозяйки дома воевал на фронте.

Помню, как вся семья Хлыстовых окружила меня и маму заботой. Нам дали какие-то тёплые вещи. Тётя Даша обрадовалась, когда узнала, что моя мама – учительница и может помочь её ребятам с изучением школьных предметов. Постепенно и другие жители стали приводить своих детей, чтобы мама помогала им осилить арифметику или русский язык. В качестве платы за обучение приносили кусочки сала, мёд, муку.
Когда наступила зима (очень лютая, до 30 градусов), нам подарили связанные из шерсти варежки и носки. Даже на меня надели маленький тулуп и валенки.

В основном это были соседи из башкирских семей. Мне кажется, в деревне Ирек русских семей жило совсем немного. Я подружилась с местными ребятишками, довольно быстро освоила и заговорила на башкирском языке.

Тётя Даша рассказывала, что в Юрматах проживало больше русских: местных, сосланных и эвакуированных. Там была даже церковь, где меня крестили. Это я запомнила очень хорошо, поскольку в храме впервые увидела иконы. Крестили меня весной 1944 года.

ДЕТСТВА СЧАСТЛИВЫЕ ДНИ

Когда с фронта вернулся раненый муж тёти Даши, мы переехали к женщине по имени Гульсара. Здесь нам предоставили отдельную комнату. Правда, такую маленькую, что в неё помещались только стол и кровать для родителей.

Я спала в уголке, на нарах. А рисовала и училась читать сидя на полу, разложив книгу или бумагу на родительской кровати. Единственный стол почти всё время был занят – на нём стояла керосинка, мама готовила пищу или занималась с учениками.

Зато папе на дом провели телефон – иногда его вызывали на работу ночью, чтобы срочно загрузить нефтью прибывшие цистерны. В таких случаях за отцом присылали машину. А телефон в то время был только у председателя колхоза Самсея-бабая и у нас.

Гульсара нам выделила две грядки. На одной родители посадили картошку, на другой свёклу, капусту и редьку. Мама учила меня полоть сорняки и разрешала поливать наше богатство из моего ведёрка, переделанного из старой маленькой кастрюльки. Как это было интересно! А какие счастливые дни для меня наступали, когда мы вместе с мамой и Гульсарой отправлялись собирать дикие ягоды и грибы.

В летнюю жару мама пару раз позволила войти в воду, но река Белая славилась бурным течением. Я наблюдала, как местные мальчики и девочки не только прекрасно плавают, но и прыгают с обрыва в воду. А у меня плавать не получалось. Хотя мама и ребята держали меня на воде.

Я до слёз переживала своё неумение. Тогда сочувствующие дети посоветовали проглотить маленькую живую рыбку. Понимая, что маме такое не понравится, я с ней об этом не говорила. День-другой подумала и решилась: проглотила малюсенькую живую рыбёшку, которую поймал один из маминых учеников, девятилетний Рашид. Через несколько часов я вошла в воду и поплыла. Разве это не чудо?!

В ОЖИДАНИИ НОВОСТЕЙ С ВОЙНЫ

Помню, вечерами, когда с работы возвращался отец, к нам приходили жители – послушать радиосводки с фронта. Сельчанам нравилось обсуждать с моим папой радостные и грустные события. Впрочем, бывали эти разговоры не так уж и часто – порой отец сутками руководил заполнением цистерн нефтью и отправкой эшелонов в разные точки страны.

Примерно с семи до восьми вечера жители Ирека выходили из своих домов, чтобы встречать почтальона. Старики и женщины, уставшие после работы, всё равно стояли у калиток и смотрели куда-то в даль, откуда мог появиться почтальон.

Среди ожидающих были и мы с мамой. Мой любимый брат, 18-летний Коля, ушёл добровольцем на фронт в первые дни войны, служил в десанте. Представляете, как родители ждали от него хоть какую-нибудь весточку?
Этот ежедневный ритуал я хорошо запомнила. Даже ребёнку передавалась та радость от бумажного треугольника, присланного с фронта. И какие бывали страшные дни, когда приходила в чей-то дом похоронка. Крики, стоны, плач разносились по деревне. Жители бросались к этому дому, многие по три дня не отходили от горевавших односельчан.

«МИР! ПОБЕДА! МИР!»

Навсегда запомнилось мне раннее утро 9 мая, когда раздался телефонный звонок. Мама потом говорила, что на часах было шесть утра! Звонок был от папы, дежурившего на «нефтекачке».

Мама сняла трубку, что-то услышала и закричала в ответ: «Мир! Победа! Мир! Я тоже поздравляю тебя, мой родной!» Мама бросила трубку, накинула пальто, надела галоши на босу ногу, разбудила Гульсару, и они побежали по деревне. Мама и Гульсара стучали в каждое окно, в каждую дверь и громко кричали: «Война кончилась!» К ним выбегали люди, обнимали их и вместе торопились оповестить остальных жителей деревни. Я сама это видела, так как бежала за ними.

А в 12 часов дня председатель Самсей-бабай собрал народ на площади у дома правления колхоза. Выступил с речью, говорил и на башкирском и на русском языках. Потом на трибуну поднялись двое мужчин, вернувшихся раненными с фронта. Они рассказывали, какой ценой досталась победа. Каждое выступление завершали бурные аплодисменты.

Последней была секретарь партийной организации. Свою оптимистичную речь женщина, как и Самсей-бабай, завершила фразой: «Вот теперь мы все заживём хорошо! Счастливо и богато будем жить!»

Не успела она это произнести, как раздался громкий голос одной из жительниц: «Говоришь, хорошо будем жить? Счастливо? А как же я?!» Женщина произнесла эти слова и вышла из толпы к трибуне. Встала рядом с выступающей, вынула похоронки и стала перечислять: «Этого сына убили, этот сгорел в танке, этот умер от ранения, этот сгинул в плену. А их отец – мой муж, пропал без вести…»

Наступила долгая пауза. Затем люди, стоявшие на площади, бросились её утешать…
Мы возвращались из Ишимбая в Ленинград в августе 1946 года в теплушке. С нами ехали помощники отца, тоже ленинградцы. Когда поезд тронулся, мой непьющий папа встал, старательно разложил на широкой скамье из неотёсанных досок кусочки сала, рыбы, нарезал огурцы, помидоры, хлеб. Затем спросил: «У кого есть самогон? Доставайте, разрешаю! Надо выпить за этот богатейший природой и человеческой добротой край. За Ишимбай! За Башкирию!»

Это я тоже запомнила на всю жизнь».

Регина Азеран