Удача в тысячу процентов

Он ушёл на специальную военную операцию добровольцем. Прошёл семь штурмов, трижды был ранен, работал инструктором, получил награды. Вернулся домой и понял, что прежним уже не станет.

История ишимбайца с позывным Астах не о войне как таковой. Она о человеке, который ушёл искать себя и вернулся с тяжёлым, но честным знанием: цена жизни измеряется не деньгами и не статусом. И иногда, чтобы сохранить себя, нужно пройти через то, что навсегда меняет.

ОТТУДА НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ ПРЕЖНИМИ

Домой Астах вернулся живым, но другим.

– Первые недели было тяжело. Мне – больше, чем близким. Война забирает чувства. Меняется само восприятие жизни. Оттуда не возвращаются прежними, это однозначно, – говорит он спокойно, без надрыва.

Мужчина описывает состояние, знакомое многим фронтовикам:

– Идёшь по улице, и всё как будто раздваивается. Видишь обычные дома и одновременно разрушенные. Кажется, вокруг всё горит. Нужно время, чтобы понять: здесь мирно, тут никто не стреляет.

Меняются и ценности.

– То, что раньше казалось важным, перестаёт иметь значение. Деньги, одежда – это всё становится ничем, – говорит собеседник.

Он до сих пор часто носит камуфляж. Не из желания выделиться:

– Просто удобно: ткань практичная, не промокает. Мне так комфортно.

Астах принципиально громко не говорит о своём прошлом:

– Я не кричу, что воевал и мне все теперь обязаны. Меня никто не заставлял. Я сам пошёл. И афишировать это не хочу.

Но семье было непросто принять его возвращение.

– До СВО я был мягким человеком, многое спускал. Наверное, именно поэтому туда и пошёл – начал терять себя. В какой-то момент запил. Понял:

если ничего не делать, уйду на дно, – рассказывает Астах.

Там он стал другим: жёстким, прямым, категоричным:

– Со мной теперь бесполезно спорить. Если я сказал, значит, так и будет. Там я был командиром. Меня слушали. Моё слово было законом.

Эта жёсткость не про агрессию. Это про ответственность. За себя. За других. За решения. И именно к этому внутреннему рубежу он шёл задолго до фронта.

«ЭТУ ЖИЗНЬ Я ПРОЖИЛ НЕ ПРОСТО ТАК»

На специальную военную операцию ишимбаец отправился летом 2024 года.

– Если честно, ушёл больше для того, чтобы самоутвердиться. В хорошем смысле. Чтобы понять: эту жизнь я прожил не просто так. Чтобы дети гордились, – просто говорит собеседник.

Решение не было внезапным.

– Месяца три-четыре всё в голове крутилось, – продолжает он. – Мы с друзьями часто об этом говорили. Как-то сидели на празднике, и я сказал: «Чем тут пьянствовать, лучше бы на войну пошли, хоть польза была бы».

Слова оказались не просто словами. Трое друзей уже на следующее утро подписали контракт.

– А через день-два я понял: не могу остаться. Собрал рюкзак и ночью уехал. – Мужчина подчёркивает: ни он, ни его друзья не были «потерянными»: –Мы не алкаши. У всех была работа, семья. Я, например, всегда трудился на хорошо оплачиваемых работах, последние годы меньше двухсот тысяч в месяц не получал. Специальность у меня рабочая, но редкая. Я высококлассный специалист. Просто решил, что там нужнее.

Участие в СВО он воспринимал как личный вызов:

– Наверное, только сильный человек может перебороть страх и просто идти вперёд. Я не кому-то что-то доказывал, только себе. Для меня это был личностный рост.

Финансовый вопрос не был решающим, но о семье мужчина думал. Перед отправкой переписал имущество на жену, объехал родных.

– Старшему сыну тогда было 17 лет, младшему – 12. Выплаты от Минобороны я рассматривал как страховку: меня рядом не будет, а мало ли что может случиться. В церковь не ходил. Я атеист, и СВО этого не изменила.

К смерти вообще невозможно приготовиться, – делится мужчина.

ШТУРМОВИК – ОСОЗНАННЫЙ ВЫБОР

Месяц ушёл на подготовку и боевое слаживание. Инструкторы – только с реальным боевым опытом. Самый важный совет помнит до сих пор:

– Аптечку подбирать правильно. Всегда смотреть воздух и слушать небо.

По стрельбе Астах показывал идеальный результат – десять из десяти. Его звали и в снайперы, и в разведку. Но выбор он сделал другой:

– Я пошёл в штурмовики. На войне бояться бессмысленно.

На первый взгляд, решение крайне рискованное. Но оно стало спасением, по крайней мере, для троих человек.

– Сейчас я, кстати, награду ожидаю. Командир позвонил, сказал: «Жди». Должен быть орден Мужества. – Собеседник делает короткую паузу, будто проверяет, стоит ли продолжать, и всё-таки добавляет: – За то, что ребят спас. Я их с передовой вынес. Это в январе было, в прошлом году.

«Сколько человек?» – вопрос звучит по-журналистски сухо. Ответ такой же лаконичный:

– Троих.

Никакой героики в интонации. Просто факт.

– Каждого тащил примерно по два с половиной километра, – рассказывает Астах. – Прямо на передовой, перед противником. Брал раненого, взваливал на себя со всем снаряжением и вытаскивал из-под огня.

В этот момент он чуть отклоняется назад, скрещивает руки – не поза защиты, скорее привычка, когда вспоминаешь по-настоящему тяжёлое. Потом снова распрямляется:

– Все, кого я вынес, выжили.

«ИДТИ НАЗАД СМЫСЛА НЕ БЫЛО»

Он говорит негромко. Почти ровно. Но стоит разговору коснуться самых тяжёлых эпизодов, голос незаметно поднимается, становится жёстче. Движения скупые, выверенные. Когда воспоминания особенно неприятны, он выпрямляет спину, отодвигает корпус назад, будто отгораживается от сказанного, но голову упрямо держит прямо, взгляд не опускает.

– Первый штурм? Конечно, такое не забывается, – говорит Астах после короткой паузы. – Да особо и рассказывать нечего. Я тогда вообще ничего не понимал. Просто было страшно.

Вспоминает обрывками, будто снова видит перед собой картину боя:

– Стреляем, бежим, стреляем. Все бегут. Кто-то падает. Под ногами чья-то кровь. Взрывы. По нам работали два танка, миномёты. Мне всю каску изрешетили.

Во время того штурма Астах был ранен.

– Осколком часть плеча вырвало. Я в кустах пытался пережгутоваться, но жгут всё время слетал – рана была на стыке плеча и предплечья. Тогда я просто рукой зажал и пошёл дальше. Побежал, затем пополз по полю вперёд, на врага, – мужчина говорит это спокойно, будто речь идёт о чём-то обыденном. – А назад идти смысла не было. Местность наклонная. Мы спускались с горы и были как на ладони. Если назад пойдёшь, всё равно снимут. По нам ещё пулемётчик и снайпер работали. Снайпер сидел в бетонном доте. Мы его потом взяли.

Командование тогда решило сделать из нашего земляка пулемётчика.

– Перед штурмом мне выдали пулемёт, боекомплект, рюкзак, – продолжает ишимбаец. – Я запрыгнул на танк и погнал. Только потом понял, что должен был просто прикрывать своих, стрелять поверх голов. А я с этим пулемётом вперёд побежал.

О фактическом раскладе сил бойцов не предупредили. Скорее всего, командование само было не в курсе.

– Нашим двум группам, по пять человек каждая, сказали: забрать лесополосу у трёх противников, – вспоминает боец. – А по факту против нас работала и тяжёлая техника, и много живой силы. Когда поджались под них, поняли: сами не вывезем. По рации вызвали подмогу.

Это только в фильмах всё происходит быстро. В реальности ожидание длится вечность.

– Мы всё это время сидели под ними, – продолжает собеседник. – Добраться куда-то там, за ленточкой, – это вообще самое сложное. Небо полностью контролируют «птички». Сделаешь пару шагов и потом часами, а то и сутками лежишь, ждёшь момента, чтобы продвинуться дальше.

Астах вдруг улыбается, впервые за разговор:

– У нас якут был. Это и позывной у него такой, и сам он якут. Маленький совсем, метр тридцать, наверное. Живой, резкий, безбашенный. Он ночью умудрился у хохлов воду украсть. Пятилитровку. Затем пробежал по всем позициям и каждому из наших раздал.

Помощи дождались только через три дня – ещё три группы по шесть человек.

– Вместе мы лесополосу забрали, – вспоминает мужчина. – Танки нейтрализовать не смогли, но на пятые сутки они сами ушли. Поняли, наверное, что мы всё равно пойдём дальше. Даже если бы мы не взяли укреп, за нами были бы следующие.

Когда воины зашли на позиции, из 20 противников осталось шестеро. Остальные убежали. Двоих наши бойцы взяли в плен. К этому моменту Астах воевал уже шестые сутки, без еды и медицинской помощи:

– Шесть суток вообще без всего. В ране уже опарыши появились. Я их не трогал. Если они уже завелись – убирать нельзя, иначе заражение пойдёт.

– Противно не было?

Собеседник смотрит прямо:

– А вы думаете, не противно находиться в яме с телами? У нас бывало, что в блиндажах с мёртвыми ночевали. Или накрывались ими, пока «Яги» (тяжёлые дроны – прим. авт.) не улетали. А как по-другому выжить? Особенно в чистом поле, где обзор километра полтора и спрятаться негде.

Состояние к концу шестых суток он описывает коротко:

– Почти галлюцинации. Сильная слабость. Состояние на грани. Но адреналин своё делает. На нём ты не вырубаешься. Ты просто прёшь. Спали урывками. По часу. Иногда организм просто отключался самостоятельно.

ЭТО БЫЛА ЖЕНЩИНА

Последним на позиции оставался снайпер.

– Это была женщина, – говорит Астах. – Лет 35-40. Уже раненная в ногу. Она отстреливалась до последнего. Я на правом фланге был один. Наши думали, что там уже никого нет. Я тоже так думал, пока по мне не начали прилетать пули. Я часа два выжидал, пока у неё боекомплект закончится. Потом прыгнул в окоп. Она – щёлк, щёлк… А всё.

– Что вы почувствовали, когда поняли, что снайпер – женщина?

– Ничего. Вообще ничего: ни недоумения, ни мыслей.

Он не стал её расстреливать.

– Пожалел. Когда она поняла, что всё, у неё в глазах был страх и такой взгляд в никуда, – продолжает Астах. – Она плакала, просила себя убить. О себе ничего не говорила. Мы её просто обезвредили.

Путь к своим был отдельным испытанием. Двое раненых вели двоих пленных.

– Я раненый, со мной командир группы, у которого было пробито осколком колено. Он шёл, опираясь на меня. Женщина-снайпер пыталась убежать. А я ещё трофейное оружие тащил, его бросать не принято. Как они нас не убили, не знаю. Наверное, повезло. – Собеседник замолкает, потом добавляет: – У меня тогда уже не было ни сил, ни интереса разговаривать. Была одна цель: дойти до своих. Мне показали направление, и я просто шёл. Даже не обходил кусты. По открытой местности напрямую. Небо в тот раз было пустым: ни дронов, ни сбросов. Повезло. Семь штурмов прошёл, весь запас везения там оставил.

Потом был прифронтовой госпиталь, затем тыловой. Мужчина снова говорит тихо, ровно. И кажется, что всё самое страшное он уже рассказал.

ВТОРОЙ ШТУРМ

О своём втором штурме Астах говорит сразу и точно: «Самый страшный». Не из-за огня или потерь – из-за понимания:

– Первый штурм был, когда ты ещё толком ничего не осознаёшь. А второй… он самый тяжёлый. Ты уже понимаешь, куда идёшь, что тебя там ждёт. Ты идёшь осознанно. И вот это осознание… Оно и есть самое страшное.

Мужчина делает короткую паузу, будто возвращаясь в тот момент, затем продолжает:

– Себя было очень тяжело перебороть. Реально тяжело. После первого боя многие не выдержали. Большинство из тех, кто был в первом штурме, на второй «пятисотились», сразу говорили: «Мы не пойдём». Страх, по словам бойца, ломает людей:

– Были ребята, которые боялись настолько, что буквально цеплялись за дерево и стояли как вкопанные, когда мы уже шли вперёд.

Никого за это не осуждали. На передовой страх не повод для насмешек, а реальность, с которой приходится считаться. Таких бойцов не гнали под пули.

– Их в основном отправляли «на подносы» – до линии боевого соприкосновения таскать еду, боеприпасы, – продолжает собеседник. – Занимать позиции без прямого контакта. Человек всё равно был полезен, он помогал, но без участия на передовой.

Астах говорит об этом спокойно, без раздражения и превосходства. В его словах – не оценка, а констатация: страх на войне есть у всех. Разница лишь в том, сумеешь ли ты сделать шаг дальше, когда уже знаешь, что тебя ждёт:

– Первый раз ты бежишь, второй – идёшь, понимая зачем и куда. И вот это понимание иногда давит сильнее любого обстрела.

ВЗЯТЬ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НА СЕБЯ

Второй штурм для нашего героя был не только страшным, но и стал настоящим испытанием на зрелость и ответственность. Во время первого штурма командир взвода был ранен в ногу, а перед выходом на второй штурм новый командир запил.

– В какой-то момент я понял, что никто не хочет брать на себя ответственность. Вообще. Никто не хочет быть командиром, – рассказывает Астах. – А без командования штурм – это просто бесполезная беготня. Кому-то надо было занять эту должность. Вот и пришлось взять всё на себя. Фактически я командовал взводом.

Бывший боец не романтизирует этот момент, напротив, подчёркивает: ответственность там ощущается почти физически:

– Когда ты просто штурмовик, кажется, что отвечаешь только за себя. Хотя на самом деле о себе ты вообще не думаешь, только о тех, кто рядом. Потому что именно от них зависит твоя жизнь. И каждый это понимает.

Он постоянно повторяет слово «мы»:

– Мы все были как братья. И до сих пор остаёмся братьями. Они мне ближе, чем многие родственники здесь, в мирной жизни.

После второго штурма полковник собрал личный состав и объявил об официальном назначении нашего земляка командиром взвода. И это несмотря на отсутствие военного образования и опыта срочной службы в армии. Такие вещи на передовой оказались неважными. Главным было другое:

– Важно, как ты себя повёл здесь, как поступал. Всё остальное – звания, прошлое – там вообще никого не интересует. Это настоящая мужская работа, где оценивают только по делам.

ЖИЗНЬ ДЛИНОЙ В ПЯТЬ МИНУТ

На этот вопрос Астах отвечает не сразу. Он выпрямляет спину, откидывается на спинку стула, будто инстинктивно увеличивает дистанцию между собой и воспоминанием. Говорит спокойно – так говорят о вещах, которые давно перестали быть словами.

– Помните своего первого убитого?

– Помню. Это был мужчина. Поляк. Документы потом нашли, и стало понятно. На вид лет 45, может, ближе к 50 Он в меня стрелял. В какой-то момент у него не вовремя закончились патроны. И тут был я. Всё.

В голосе нет ни оправдания, ни злости. Даже паузы короткие, сухие:

– Я ничего не почувствовал. Потому что там всё происходит на автомате. Когда ты уже за ленточкой, для тебя не важно, что было до. И не важно, что будет после. В тот момент есть только одно: вижу цель – не вижу препятствий. Эти пять минут есть вся твоя жизнь. Только они.

Он замолкает. И в этой паузе вдруг становится ясно: для человека, прошедшего через войну, время перестаёт быть непрерывным. Оно сжимается до коротких отрезков, где нет ни прошлого, ни будущего – только необходимость выжить и сделать то, что должен. Именно так война меняет человека. Не громко. Не сразу. Но навсегда.

ТРИ РАНЕНИЯ, ДВЕ КОНТУЗИИ

К середине беседы феноменальное спокойствие Астаха перестаёт удивлять. Вопреки ожиданиям, даже разговор о ранениях не выбивает его из состояния внешней расслабленности:

– В первом штурме правую руку задело. Татуировку испортили. Я, честно, за неё больше всего переживал.

Смешно и горько одновременно.

Потом лицо снова становится серьёзным. Рану тогда сразу не зашивали. Несколько дней просто обрабатывали вокруг, а в это время опарыши продолжали делать свою работу. Они могут быть полезны в ране, так как очищают её от некротических тканей, дезинфицируют и ускоряют заживление. Личинки подавляют развитие широкого спектра патогенных бактерий и разрушают их. Опарыши способны уничтожать даже стойкие к антибиотикам бактерии.

Только на третьи сутки отвезли в хирургию. Оперировали без обезболивающих, наживую. В момент рассказа об этом собеседник инстинктивно отклоняется назад и скрещивает руки, будто снова оказывается там, на металлической койке, под ярким светом.

– Ковырялись прямо так, – делится подробностями мужчина. – До этого вокруг вырезали мясо, а внутрь не лезли. Потом вырезали, зашили. Всё. Иди дальше.

Самое удивительное, по словам Астаха, – сухожилия не пострадали, моторика сохранилась, хотя рана была глубокой:

– Я через неё кость мог почесать, её было видно. Так что… снова повезло.

Уже потом стали лечить по-настоящему: таблетки, уколы, антибиотики, витамины по три-четыре за раз. Добавили препараты от контузии. Через неделю зашили барабанную перепонку.

– Аппарат у них был такой… вставили – раз, раз, раз. Долго возились. Но сшили. Слух вернулся. Не как раньше, конечно, но слышу. – Он делает паузу, будто проверяет это «слышу» ещё раз, внутри себя.

Во второй раз пострадала левая нога. Штурмовик убегал вместе с раненым, когда прилетел дрон-камикадзе. Осколками закидало. Перебинтовался и побежал дальше. Мелкие многочисленные осколки так и остались внутри.

– Один мешается. Как будто режет между мышцами. Неприятно, больно. Но жить можно, – пожимает он плечами. – В Москву потом, может, съезжу. Пока забил.

В госпиталь тогда ишимбаец не пошёл. Неделю пробыл в тылу. Объяснил командиру, что может инструктировать бойцов перед штурмами. Две недели готовил ребят, а потом – снова в бой.

– Не люблю лежать без движения, – говорит Астах. – Я не боялся, что нога загниёт, боялся её потерять.

Второе ранение так и не оформили официально – в документах значится только первое.

– Почему не оформил ранение? – повторяет мой вопрос с недоумением. – Потому что я был нужнее ребятам там, на передовой. Реально нужнее, чем все эти выплаты, положенные за ранение. Ценности там меняются. Приоритеты меняются. Деньги становятся ничем, вообще неважными.

В третий раз пострадала рука, только не правая, а левая: осколок или пуля прошла через запястье навылет, не задев ничего жизненно важного.

Ещё была контузия из-за разрыва в двух метрах от головы. Барабанные перепонки выдержали, а вот сознание – нет.

– Имя своё вспомнить не мог, – делится собеседник. – Пусто. Мысли в кучу. Потом медленно всё собираешь, как цепочку. И всё возвращаешься.

– То, что вы очки носите, не мешало на передовой, во время штурмов?

– В этих очках я проходил всё время. С линзами там невозможно. Почему? Всё время взрывы. Пыль, грязь, земля – всё летит в глаза. Линзы хорошо промыть и вновь вставить в глаза невозможно в полевых условиях. А очки снял и просто пальцами вытер, надел – и всё, погнал.

ДУНКАН МАКЛАУД

После седьмого штурма нашего земляка оставили в тылу. Бывший штурмовик стал инструктором по тактике. Ишимбаец рассказывает об этом без обиды, спокойно, будто так и должно быть. Даже улыбается устало, по-взрослому:

– После семи штурмов меня, по сути, можно долгожителем назвать. Просто бессмертный. Как Дункан Маклауд.

Вот такой фронтовой юмор. В тыл его перевели решением командира.

– Он сам пришёл и сказал: «Хорош. С тебя хватит. Ты уже навоевался. Успокойся. Иди отдохни. Всё», – вспоминает боец.

В этом «всё» – и забота, и признание заслуг. Астах не спорил. Принял. При этом на вопрос о возможности вернуться отвечает откровенно и горячо:

– Желание дикое. Прям голос внутри есть.

Пауза. Потом уже тише, рассудительнее:

– Но я понимаю, что это будет мой последний поход. Запас удачи исчерпан на сто процентов. Даже на тысячу. Всё, уже хватит.

На передовой он провёл девять месяцев в штурмах, ещё три – инструктором. Человек, который слишком хорошо знает цену возвращения, умеет вовремя сказать себе «стоп».

БЕЗЫМЯННЫЙ МЕДВЕДЬ

Бойцам на войне нужен якорь – некое материальное напоминание о том, почему необходимо выжить и вернуться. Для Астаха таким якорем стал плюшевый мишка:

– Ехали через небольшую деревню. Название уже стёрлось из памяти. То ли Николаевка, то ли что-то похожее. Да и не в названии дело. В памяти осталось другое: мирные жители, дети, которые бегали по улице. Мы остановились набрать воды. И тут девчушка подошла, совсем кроха. Года два-три, наверное. Подошла, дала игрушку и убежала. У игрушки на шапке наклейка была. Белая. Ручкой написано: «Вернись живым». По-русски.

На этих словах голос невольно становится выше. Не от волнения даже, а от чего-то очень личного, что до сих пор держит изнутри.

Игрушка оказалась маленьким плюшевым медведем. Мужчина прицепил его к бронежилету.

– Имя я ему не дал, – говорит Астах. – Так безымянный мишка всю войну со мной прошёл.

С ним ишимбаец вернулся домой. Сейчас боевой медведь живёт мирной жизнью на мотоцикле.

Уже здесь, дома, медведя однажды украли. Детвора, шалость. История могла бы закончиться по-другому, но закончилась правильно. Друг Астаха опубликовал пост в соцсетях, объяснил, почему эту игрушку важно вернуть.

– И вечером один мальчишка сам пришёл. Принёс. Отдал, – рассказывает собеседник и снова откидывается на спинку стула. – Значит, понял.

ГДЕ ВИЛЫ, А ГДЕ ПАРНОЕ МОЛОКО

– Кстати, все мирные жители хорошо к вам относились?

– По-разному. Я чувствовал отношение сразу, как опытный военный, который за время службы научился видеть людей насквозь. В каждом районе – своё отношение. Это выяснялось только после личного контакта. Мы, как военные, в принципе никому не верим. На фронте вообще никому нельзя верить. Даже сами себе не всегда верим, всё перепроверяем. Поэтому, когда только сам пообщаешься, тогда и понимаешь, с кем имеешь дело.

Бывало по-разному. Иногда ночью к нашим ребятам приходили с вилами и ломами. Командиры всегда выставляли на ночь двух-трёх дежурных, постовых. Они попытки нападений пресекали сразу. Встречались и другие, мирные, пророссийски настроенные жители.

– Женщины, мужчины подходили, руку жали, приносили еду, молоко, мясо. Один раз корову подвели: «Вот, держите, парное молоко». Мы же их охраняли. Отбивали от своих же. Часто противник пытался свалить свои грехи на нас: своих же мог обстрелять, а потом сказать, что это мы. Это делалось специально, чтобы вызвать ненависть. Хотя мы мирных никогда не трогали. – В его словах нет горечи, только констатация фактов: война учит видеть людей такими, какие они есть, различать зло и добро даже в самых обычных жестах и вещах.

СПАСИБО ВОЛОНТЁРАМ

Нашим военным помогали не только местные жители. Земляки-ишимбайцы постоянно отправляли гуманитарные грузы в зону СВО.

– Огромное спасибо волонтёрам, правда, – собеседник улыбается широко и благодарно. – Они реально помогают, по-настоящему. Меня блиндажные свечи сколько раз выручали. И шерстяные носки тоже. Я их надевал, такие, по колено, как гольфы, натягивал.

Голос Астаха слегка оживляется:

– Лежишь потом в блиндаже и думаешь: какой же это кайф! Когда вокруг сырость, грязь, холод, а у тебя сухо. Лучше уже ничего не надо. Ещё нам передавали сухофрукты, письма, игрушки, чак-чак… Помню Новый год, 31 декабря. Привезли на передовую. Успел окопаться, а в полночь зажёг блиндажную свечу и записал видео с поздравлением.

Астах показывает видео: в кромешной тьме горит огонёк, а тихий и спокойный голос поздравляет с праздником и говорит о желании жить. Вроде бы ничем не примечательный ролик, но от него бегут мурашки. Увидев реакцию, мужчина торопится исправить впечатление, отвлечь.

– Конечно, огонь зажигать было нельзя, – тихо усмехается он. – Но все так делали. Понимали, что потом будут прилёты, но это традиция. Без риска и юмора на передовой вообще не выжить.

Особенно приятно было получать гуманитарку, если знать, что родные или даже просто знакомые участвовали в сборе груза деньгами или собственным трудом.

– Мой младший сын вместе с учителями и другими ребятами в школе тоже делал свечи и отправлял нашим бойцам, – с гордостью говорит счастливый отец.

ИЗМЕНИТЬ СЕБЯ, НЕ ИЗМЕНЯЯ СЕБЕ

Астах уходил на СВО, чтобы сохранить себя. Не убежать, не спрятаться, а пройти до конца и честно ответить на самый трудный вопрос: кто ты и зачем живёшь? Он вернулся другим. Возможно, именно таким, каким и должен был стать.

Изменилась не только его жизнь. Изменилась семья. Жена и дети научились ждать с верой, надеждой и внутренней собранностью. Научились жить, когда самый близкий человек месяцами не выходит на связь. Научились принимать и уважать чужой выбор, даже если этот выбор пугает и вызывает недоумение.

Характер сыновей закалился. Почти год именно они были главными мужчинами в доме: брали ответственность на себя, помогали, держали слово. Такой опыт не проходит бесследно.

Изменились и боевые товарищи – те, с кем Астах шёл вперёд, вытаскивал раненых из-под огня, ночевал в холоде. Эти крепкие связи остаются на всю жизнь.

Изменились и новобранцы, которым он передавал опыт в роли инструктора. Каждый совет, каждое объяснение, каждое «делай так и выживешь» имело реальную цену. И, возможно, для кого-то такой ценой стала спасённая жизнь.

История одного бойца – это всегда больше, чем история одного человека. Каждый такой путь меняет не только личную судьбу, но и жизни вокруг. Семью. Подразделение. Город. Страну. Потому что страна и есть сумма таких историй.

Ольга Киселева