Один из скромных героев войны

ДВА РЫБАКА

Идельбек Кашафович Юмагузин получил ранение в 18 лет, а сделать первый шаг без палки смог лишь в 22 – спустя год после окончания войны и спустя
три – после ранения.
Врачи рекомендовали ему больше ходить. Дядя перевёлся учительствовать
из Макаровской школы в Зигановку.
Всю жизнь ежедневно нахаживал по
три километра туда и три обратно. А
когда наступало лето, пора каникул и
отпусков, целыми днями пропадал с
удочкой на реке. Так, фронтовая рана
сделала из него заядлого рыбака. И
меня, своего племянника, он пристрастил к рыбной ловле.
Со стороны эта дружба, наверное, выглядела странной. Чудаковатый взрослый мужчина и подросток изо дня в
день, как на работу, отправлялись к речкам с удочками, чтобы, исходив километры вдоль Сикаси и Зигана, принести
несколько рыбёшек.

Уже давно нет в живых дяди, а у меня
стоит перед глазами до боли знакомая
картина: яркий, залитый солнцем летний день, и мы идём по крутому берегу
Сикаси. Веет то речной прохладой, то
зноем колосящегося пшеничного поля.
Я стараюсь идти помедленнее, чтобы не
создавать дяде лишних проблем.
Идельбек Кашафович, наверное, мог,
если не избежать фронта, то попасть в
какое-нибудь «тёпленькое» местечко.
Его отец был уважаемым человеком,
трудился на руководящих должностях.
Но Идельбек ушёл на фронт добровольцем, вслед за четырьмя двоюродными
братьями, сестрой и дядей.
КАК В ФИЛЬМЕ УЖАСОВ
Стёрлись из памяти названия сёл и
городов, номера воинских частей, которые фигурировали в рассказах дяди,
помню только, что воевал он в 11-й
ударной армии Западного фронта. Её
ввели на завершающем этапе Курской
битвы из резерва Верховного Главнокомандования вместе с 3-й гвардейской
танковой армией для наращивания
удара по противнику.
Навстречу новоприбывшим бойцам с
передовой шли части, отправляющиеся
на переформирование. Усталые, измученные, многие в окровавленных повязках, солдаты были счастливы, что
им удалось уцелеть в мясорубке. Чуть
иронично, с долей сочувствия посматривали они на солдат, шедших на замену. Запомнилась Идельбеку одна
деталь: группа бойцов, идущая на переформирование, которую он сначала
принял за потрёпанные остатки полка,
оказалась... дивизией. Вернее, тем, что
от неё осталось.
Странное дело: шёл третий год войны, а пехота, в которую попал мой дядя,
запомнилась ему древней винтовкой
– старушкой-трёхлинейкой, которой
вооружали ударную армию. Во всём
батальоне не было ни одного автомата. Штыки бойцы сами выбрасывали
за ненадобностью – фашист уже был
не тот, что в 41-м, в рукопашную идти
не отваживался. Как только красноармейцы приближались к немецким окопам, враги судьбу не искушали: ноги в
руки – и дёру.
Идельбек Кашафович попал во вторую роту, сначала именно её из батальона отправляли в атаку. Туда набирали
самых маленьких, юрких и жилистых.
А самые здоровенные солдаты были в
первой роте, резервной. Они поднимались последними, вслед за второй, третьей и четвёртой ротами. Потому как
пусти их первыми – сразу перебьют.
Все под два метра ростом, косая сажень
в плечах – в общем, отличная мишень.
Каждый бой напоминал предыдущий,
словно это были дубли одного и того же
фильма ужасов, снимаемого неведомым сумасшедшим режиссёром. Перед
атакой по окопам проходил интендант
с сержантскими лычками и исправно
наливал бойцам из чайника наркомовские сто грамм. Спирту не жалели, этого добра было хоть залейся. После каждого боя в батальоне недосчитывались
десятков солдат. Всё начиналось с того,
что где-то вдалеке пролетали наши самолёты. Затем артиллерия била по позициям немцев. Но чаще пехота была
сама себе авиацией, артиллерией и
танковыми войсками. Звучала команда
«Огонь!», и бойцы начинали лупить, не
целясь, по позициям немцев. Целиться
даже запрещалось. От солдат требовалось одно: вести плотный огонь.
– Чаще стрелять! – командовали ротные. – Не тратьте времени на прицеливание! Всё равно какая-нибудь пуля
да попадёт!
Не было дня, чтобы красноармейцы
не брали с боем очередной населённый
пункт, а то и два, но ни разу не довелось
им бежать в атаку вслед за своими танками. Лишь раз увидели их вблизи. Да
и то, когда немцы попытались перейти
в контрнаступление.
В РАЗВЕДКЕ
Однажды, после очередной атаки,
немцы дали такого дёру, что, окопавшись на их позициях, советские бойцы никак не могли взять в толк, куда
подевались фашисты. Комбат долго
всматривался в свой бинокль, потом задумчиво оглядел тех, кто был поближе
к нему, и указал пальцем в первых попавшихся бойцов:
– Ты, ты и ты – фамилии?
Записав троих, среди которых оказался рядовой Идельбек Юмагузин,
командир батальона поставил задачу:
отправиться в разведку и попытаться разузнать месторасположение противника.
Сначала бойцы шли во весь рост, потом слегка нагнувшись, а потом и вовсе перебегали от укрытия к укрытию,
пока, запыхавшись, не сбились в кучу в
какой-то воронке. И тут со стороны гитлеровцев раздалось тарахтенье. Высунувшись из своего укрытия, советские
воины увидели, что прямо на них на
полном ходу летит немецкая танкетка.
Тарахтенье нарастало, а вместе с ним –
и нервное напряжение. Вдруг, сочно выругавшись, один из наших бойцов встал
во весь рост и начал швырять гранаты в
сторону подбиравшейся техники. К отчаянному смельчаку тут же присоединились двое товарищей. В исступлении
они бросали гранаты до тех пор, пока те
не закончились. Секунду-другую бойцы
ещё глядели на разбитую вражескую
танкетку, словно нашкодившие мальчишки, затем со всех ног побежали куда
глаза глядят.

На одной нашей совместной рыбалке мы разговорились с дядей о войне.
– А ты помнишь первого убитого товарища? – поинтересовался я,
пока Идельбек Кашафович разматывал катушку лески и собирал из
нескольких частей в единое целое
бамбуковое удилище.
– Нет. Мы же толком и перезнакомиться не успели, нас сразу бросили
в бой. В первый день мы взяли крупный райцентр, примерно как село Петровское. Те, кого настигла немецкая
пуля, остались в поле. Кто там разберёт, кого убило, кого только ранило...
А вот первого раненого помню. Мы
бросились к нему на помощь, столпились человек десять. Хорошо, лейтенант вовремя нас разогнал, накрыли
бы снарядом всю группу.
– Под артобстрелы попадал?
– Бывало. И под бомбёжку довелось
– на третий или четвёртый день на
фронте. Только выбили немцев из
какой-то деревушки, как налетели
«Юнкерсы». Мы ещё не обстрелянные,
самолётов не видели, стали прятаться
по домам. А немцу только это и надо:
одно дело – гоняться за каждым солдатом в чистом поле, другое – сбросить бомбу в избу, набитую людьми.
Кое-как офицеры вывели нас в поле,
за деревню. Там по оврагам, воронкам и канавам мы рассыпались и
отстреливались, пока у «Юнкерсов»
боезапасы не кончились. Чудно получилось, ей-богу! Воевал на земле,
каждый день ходил в атаку, а немца
вблизи только и довелось увидеть,
когда он был в воздухе. Летали они
тогда в открытую, нагло, чуть ли не
по головам, можно было даже морды
их фашистские разглядеть.
Вот ты говоришь, помню ли убитых... Когда «Юнкерсы» улетели,
прошли мы через тот райцентр. Прежде мёртвых людей мне видеть не
приходилось – мой первый бой всётаки, и самому 18 лет. Мы шли по улицам, которые были усыпаны телами
убитых. В атаке о смерти не думаешь.
А тут впервые довелось увидеть её настоящее лицо.
– Страшно в бою?
– Не в бою страшно, а перед боем.
– А после?
– А после боя – одна мысль: остался жив, и слава Богу! В общем, жил от
боя к бою, о завтрашнем дне старался не думать. Однажды ворвались в
какое-то село, а гитлеровцы навязали уличные бои. Пока их выбивали, в
суматохе с одним солдатом оказались
в другом батальоне, причём соседней
дивизии. Их комбат был хитрым мужиком. Обрадовался «пополнению»,
накормил, а обратно не пустил. Рассказал, мол, если мы вернёмся в родной батальон, нас отправят в штрафбат, как дезертиров. Не то чтобы мы
ему поверили, но спорить не стали:
решили побыть до утра. Однако наш
комбат откуда-то прознал, куда мы
запропастились, и уже через час за
нами пришли.
– Что вам за это было? В особый
отдел не таскали?
– Какой особый отдел! На передовой особистов я не встречал. А наш
комбат только обрадовался, что его
бойцы нашлись. Правда, наутро того
парня, что со мной погостил в соседнем батальоне, убили фашисты.
БУДТО ДУБИНОЙ УДАРИЛИ…
Как рассказывал дядя, на передовой главное – унять волнение перед
атакой. А как выскочил с трёхлинейкой наперевес, там уже не до мандража. Это ничего, что пули летят: та, что
просвистела, – не про тебя. А та, что
по твою душу, – вопьётся без свиста
и шума, только ойкнуть и успеешь.
Идельбек Кашафович в атаке всегда действовал строго по инструкции
– бежал зигзагами. Учили, что так
противнику труднее попасть. Зигзаг
влево, зигзаг вправо, выстрел на бегу,
прыжок на землю, перезарядил винтовку, нажал на курок и тут же откатился в сторону. Порой на том месте,
где секунду назад был солдат, взрывали землю очереди пуль.
– Как это ни парадоксально, спасение было впереди – там, где немец и
откуда летит тебе навстречу смерть.
Надо было добежать хотя бы до середины его позиций, а там фриц и
сам побежит от тебя куда подальше,
– вспоминал дядя.
В последнем для моего дяди бою
первым, схватившись за руку, закрутился волчком один из восьми оставшихся бойцов роты. И почти сразу же
будто дубиной ударили Идельбеку по
ноге. В следующую секунду он увидел
склонённые лица двух бойцов из соседней роты. Они наспех перевязывали его.
– Как бы вам не влетело из-за меня!
– поторапливал солдат Идельбек. –
Ладно, спасибо, ребята, догоняйте
своих, не то попадёт потом.
Подобрали Юмагузина только на
следующий день…
– Да он же не из нашей дивизии! –
буркнул в медсанбате какой-то фельдшер, но Идельбек Кашафович его тут
же осадил:
– Ну и что, что не из вашей! Я из американской дивизии, что ли?!
Этот бой оказался последним не
только для моего дяди. Сразу после
взятия посёлка часть отправили на
переформирование. Уцелели немногие. Во второй роте, где воевал Идельбек Кашафович, осталось три бойца.
Во всём батальоне – десятка два. За
неполный месяц боёв нашим войскам
удалось вклиниться на своём участке
на пару десятков километров вглубь
немецкой обороны. Был освобождён
ещё один клочок нашей земли, обильно политый кровью солдат.
ПЕРЕЛОМИЛИ ХОД ВОЙНЫ
Атака красноармейцев на Курской
дуге вскоре переросла в наступление советских войск по всей линии
фронта. Благодаря отваге и мужеству
наших солдат гитлеровцы получили
удар, от которого уже так и не смогли
оправиться. Именно здесь свершился перелом в Великой Отечественной войне.
Мой дядя Идельбек Кашафович
Юмагузин не был героем. Он всего
лишь один из десятков миллионов советских бойцов, которые своим тяжким солдатским трудом, ценой крови
и жизни приближали великий День
Победы. И путь к этому дню начинался в степях среднерусской равнины,
с первых десятков километров разорванной обороны гитлеровцев, с освобождённых малоизвестных сёл и
деревушек.
Впрочем, нет. Все они были героями. Потому что жили и умирали в то
время, когда героизм оказался нормой жизни. Меньше всего думая о
подвигах, советские бойцы просто
защищали Родину.
Наступление Красной армии продолжалось, нарастая день ото дня, а
санитарный поезд увозил рядового
Идельбека Юмагузина, награждённого медалью «За отвагу», подальше в тыл. Затем было долгое и мучительное путешествие по госпиталям
и больницам и, наконец, поездка домой – в родную Башкирию, откуда
18-летний паренёк недавно уходил
на фронт.
Фашистская пуля «настигла» Идельбека Кашафовича весной 1987 года.
Тогда мой дядя скончался в одной
из больниц, куда его в очередной раз
привела старая фронтовая рана.
Я закрываю глаза и вижу до боли
знакомую картину: залитый солнцем летний день. Оглушительно стрекочут кузнечики, внизу, под обрывом, журчит на перекатах Сикася. А
мы идём берегом вдоль пшеничного поля...